Все непрерывно меняется. Говорят, что лимб — это статичность и монотонность, но на самом деле для того, чтобы оставаться в одном и том же месте, приходиться прилагать усилия. Вот и наш лимб таков — его законы колеблют воздух, создают миллиард препон, удерживая нас от движения вперед. Мы должны быть в узде огромных угроз, падающих на головы, словно деревья в ураган. Ураганов в последнее время все больше — по крайней мере, так пишут в комментариях люди, которые старше меня и видели больше сезонов, больше ветров и бед. 

Этот ураган обошел меня стороной — деревья на улице, где я живу, остались стоять. В тиктоке показывают кадры, снятые с вертолета: большие сосны лежат друг на дружке, камера двигается, но картина не меняется. Поваленные деревья растянулись на километры. Большинство из них упали не от порыва ветра — их сломали другие деревья. Так действует близость. Так работает сообщество.  Вы растете вместе, сплетая корни, вы вместе защищаете почву от эрозии, вы вступаете в симбиоз с грибницей, заводите разнообразные отношения с другими представителями природы — и валитесь друг на друга, когда случается катастрофа. 

Сейчас деревья учатся расти новым способом — оставаясь лесом, однако сохраняя дистанцию. Нам необходимо уцелеть. Камеры, снимающие с воздуха, следят за направлением наших ветвей. Они замечают, как мы выпускаем новые листья и свежие, ярко-зеленые иголки. Электропровода вкопаны в землю, чтобы фиксировать движения наших корней. Мы все равно тянемся друг к другу — очень медленно, чтобы не сработали датчики, очень осторожно, чтобы видеозапись не выявила активность. Лес притворяется мертвым, однако в его природе — жить. 

Эти грустные мысли питаются не только новостями — даже когда их не читаешь, лимб проявляет себя. Друзей моих друзей вызывают на беседы. Знакомые знакомых получают «домашнюю химию». Подруги слушают идеологические лекции в университете. Их дневники читают мужчины в форме. Их галереи листают чужие пальцы. Зная, что это может случиться, я смотрю на свой телефон двумя взглядами — своим собственным и милицейским. 

Образ лимба связан не только с ощущением застывшего времени, но и с угрозой наказания. Лимб — это место между раем и адом, куда, согласно отцам церкви, попадали те, кого нельзя ни покарать, ни вознести. Обитатели лимба не невинны — но для настоящего наказания оснований пока не накопилось. Мы все живем под подозрением. Мы ненадежны по умолчанию.  

Чтобы поддерживать особое течение времени, нужно направлять реальность, словно поток воды. Там — скрыть первоначальное русло и выкопать новое, здесь — вырыть водохранилище, чуть дальше — построить дамбу. Закон. Рейд. Цитата. Волна задержаний. Закрытие пограничных переходов. Еще закон. 

Плыть по этой реке — это мастерить новые снасти, прятать лодки, уставать от постоянных мелких движений. Противодействие искусственной реке не возвращает к истокам. Оно лишь позволяет помнить, что многое вокруг — неестественно. 

Не получается подключиться к Google Meet — синий круг бесплодно вертится, а потом сменяется текстом, на первый взгляд абсолютно невинным. «Не можете присоединиться? Проверьте подключение к Интернету» — гласит надпись. Интернет, конечно, работает. Я некоторое время проверяю настройки и гуглю возможные проблемы. Наконец, догадываюсь включить VPN. Синий круг прекращает вертеться, лживая надпись исчезает. Кнопка «подключиться» светится надежно и ярко. После разговора я забываю о VPN, поэтому проверить заказ «Вайлдберриз» не получается: вверху страницы появляется красная полоса. Несколько раз с досадой обновляю страницу. Потом наконец вспоминаю. Теперь VPN выключен, и я могу забирать две книги и упаковку кофе.  Жить в лимбе — это жонглировать. Каждому делу — своя маска. Включить. Выключить. Удалить, удалить, удалить. 

В первом чтении одобрили закон «о пропаганде». Запретят «пропагандировать» не только ЛГБТ, но и бездетность. В законопроекте статья втиснута между жестоким обращением с животными и нарушением правил электроснабжения. За пропаганду — до ста базовых величин. За жестокое обращение, повлекшее увечье или смерть животного — от двадцати до тридцати базовых. 

Я вижу, как российские школьницы пишут, что Инстасамка не может читать нотации Мэйби Бэйби, ведь раньше и сама целовалась с девушкой. Я не понимаю, какова здесь мораль. Целоваться с девушкой — это плохо или всё же нет? Если не целовалась, то тогда можно быть гомофобкой и писать доносы? То, что раньше было однозначным, теперь размывается. 

Литва закрывает границу. Силовики будут получать данные обо всех, кто выезжает за пределы Беларуси. Визу получить очень сложно, так что для многих эти новости вообще не имеют значения. 

Поездки в такси помогают мне отвлечься. Особенно хорошо ехать к бабушке, которая живет в деревне в окрестностях Витебска. Больше всего я люблю ту часть маршрута, которая пролегает вне города. Места, избежавшие слишком сильного человеческого влияния, похожи на прогалины в иной мир. Этот мир не просматривается вдоль и поперек, не регулируется так дотошно и всепроникающе. Здесь нет флагов, рекламы целомудрия и отказа от абортов. Здесь нет билбордов, обещающих фриспины и выигрыши. Здесь нет ни года народного единства, ни года исторической памяти, ни года мира и созидания, ни пятилетки качества. Здесь время ненадолго вырывается из тисков, но, растерянное, не знает, куда бежать. Я тоже, кажется, больше не знаю, что значит «вперед». Если двигаться вперед — это стремиться к прогрессу, то что такое прогресс? Кто будет пользоваться его плодами? Важны ли гуманность и справедливость? Миллиардеры отвечают: без комментариев. Политики отвечают: следующий вопрос. Остальных никто даже не спрашивает. 

Хорошо, когда у водителя играет радиостанция «Релакс». Эта станция — как щипок во сне, доказательство, что ты не находишься в реальности. На радио «Релакс» не бывает ни выпусков новостей, ни современной музыки. Это радио — добрый ангел лимба. Оно шепчет: я знаю, где ты, и я знаю, что тебе нужно перевести дух. 

Я расту, как дерево. Я плыву по искусственной реке, словно контрабандистка. Мой старый приемник настроен на диапазон радио «Релакс».