об авторке

Культурный критик Ольга Бубич рассуждает про образ дома, сравнивая “Дом” Андрея Горвата и “Грибные места” Дарьи Трайден.

Образ дома можно назвать одним из самых устойчивых мотивов мировой культуры. Начиная с архетипа утраченного рая, дом никогда не ограничивался представлением о физической структуре: со стенами и крышей, служащими для защиты и тепла, с окнами для наблюдения за окружающим миром и комнатами для реэнактмента привычных социальных ситуаций и ритуалов. В центральных произведениях литературы дом – это часто также про движение, утрату, последующее переосмысление и возвращение; про цепочку действий, которая призвана помочь четче определить контуры, лучше разобраться с собой и теми, кого дом считает «своими» – впуская и разделяя нечто, что не сразу получается назвать нужными словами. 

Здесь, конечно, уместно вспомнить гомеровскую «Одиссею», где дом – движущая сила всего повествования. Затем приходят на ум Пруст, Бронте, Набоков, Зебальд, Исигуро, Альенде, Мураками. Говоря о режиссерах – конечно, Тарковский после эмиграции. А еще «Мама!» Аронофски и недавно вышедший на большие экраны фильм «Сентиментальная ценность» Йоакима Триера. В обоих дом показан как отдельный живой и чувствующий организм – фактически, член семьи, – разделяющий, в своем масштабе, цикл человеческой жизни. Этакое крупное неповоротливое тело, которое рождается, «обрастает» опытом, болезненно реагирует на вторжения чужаков, лечится, стареет, умирает… и помнит.  В нашем же контексте с ответом на вопрос, что такое дом, разобраться еще сложнее. Кто-то покинул его, не зная, вернется ли когда-нибудь в будущем, кто-то не имел возможности самостоятельно решать, где жить, а кто-то – даже все еще находясь физически дома – потерял с ним прежнюю глубокую связь.

В литературе из Беларуси в этом году образ дома появился в двух очень разных по форме и содержанию произведениях: «Доме» Андрэя Горвата (Мінск, Альфа-кніга) и «Грибных местах» Дарьи Трайден (Варшава, Мяне няма). Недавно прочитав обе, я захотела сравнить то, какими дома этих авторов видятся стороннему читателю и какую именно Беларусь можно в них вспомнить или вообразить. 

Первой, еще осенью, я познакомилась с «Грибными местами» издательства, за чьими публикациями я плотно слежу не первый год. Повесть Дарьи – в отличие от других, скорее дневниковых, пост-ЖЖшных, произведений у «Мяне няма», написанных в популярном сейчас жанре автофикшн, – показалась мне более глубокой и, в хорошем смысле, более литературной. Дом там – не только пространство или герой «с историями». В выкупленном и отчаянно нуждающемся в ремонте здании сельской почты я увидела метафору действия, процесса, (или желания, необходимости действовать). Несмотря на то, что в первой же главе рассказчица столбит первый колышек смысла, напоминая, что, по правилам бюрократии, «дом – это [всего лишь] дом», вне зависимости его цены, площади и возраста, в книге все гораздо тоньше. Хронология сложных ремонтных работ разворачивается на протяжении повествования параллельно с не менее кропотливым «ремонтом» эмоционального состояния героини после печального расставания с партнершей. Воспоминания о прошлом, обрывки разговоров, поэтические снэпшоты совместно прожитых ситуаций накладываются на реальность пустых комнат, отсутствующих стен и протекающей крыши, складываясь в палимпсест выразительной прозы. Торренты будней загружаются в двух параллельных плоскостях, а мы, словно любопытные соседи, наблюдаем за трансформациями на безопасной дистанции через забор страниц и границ. 

Еще в детстве освоившая «упражнение на вычитание«, когда на деревенских каникулах, «чтобы пережить лето, приходилось отбрасывать все мучительное и страшное, изымать из пространства опасные зоны«, гордая владелица заброшенной почты – не парадоксальный для беларусок микс хрупкости и упрямства – не только выживает, но и живет в этой новой (но не той) Беларуси остатков и сбитых прицелов общих знаменателей. 

Мне близок как откровенный тон «Грибных мест», так и решимость персонажа, лишенной наследства, «старых денег», родовых мифов и фантазий. Она все действительно делает сама (и это так в нашей культуре узнаваемо) – разве что мы можем засчитать как помощниц писательниц, чьи цитаты время от времени появляются в тексте. Словно условный дом сегодняшней Беларуси – это снова закольцованное нечто, вечна-прадвечнае, каля нуля. Но в то же время и не совсем: дом постепенно становится пространством для жизни в скелете уже существующего, но утратившего актуальность здания почты – традиционного для любой деревни перекрестка новостей, разочарований и надежд. Перенося центральный мотив книги в англоязычный дискурс, я бы определила его как произведение о доме как «home», о заботе и чувстве «своего». Заботе вопреки.

Помню, как, перелистывая еще в октябре страницы «Грибных мест» на парапете у Шпрее, я вдруг остро захотела всей этой плюшевой безопасности мха, крохкой теплоты сухой коры, предсказуемости орешков со сгущенкой или даже запаха деревянных коридоров наших кафкианских дзяржаўных ўстановаў, где спицы лучей солнца сквозь кружевные занавески всегда имели необъяснимый, нетленный, безвременный шарм. 

Ведь все это тоже определенно было домом? И, как теперь становится окончательно понятно, не только моим.

«Дом» Андрэя Горвата – абсолютно другой и о другом, хотя точка входа в тему у него схожа с Трайден. Как к она (и здесь голоса героини и рассказчицы, если я правильно поняла, совпадают), Горват приобретает недвижимость в Беларуси, однако покупает он не дом, а руины дворца, чьи владельцы когда-то носили ту же, что и писатель, фамилию. Формально его книга – тоже о процессе, но раскапывает, расчищает и пытается ремонтировать Горват не только поместье именитых предков, но и детали прошлого нескольких поколений, его населявших. 

Именно цитаты и фотографии из архива составляют большую часть книги, которая почти сразу начинает восприниматься как инновационный гибридный жанр между этнографическим отчетом и историческим очерком. Сам автор – хорошо знакомый беларусской аудитории по бестселлеру “Радзіва «Прудок»” и поставленной по нему в конце 2010-х одноименной пьесе – в новой книге присутствует минимально и напоминает скорее призрак бродячего вместе с ним по замку кота. Он то вроде есть – среди руин в ностальгии по утраченному, то вот его уже нет: описание упадка неожиданно переваливается за порог времени и снова погружает в мир гувернанток, скульптур, фортепианной музыки и панства.

И если рассказчица «Грибных мест» упорно строит свой home из того, что ей доступно, познавая на практике новый шершавый язык ремонта и строительства, герой «Дома», на контрасте, выглядит скорее пассивным лириком. Пока он перечислят детали любовных перипетий далеких предков, вместо него мусор выносят появляющиеся время от времени в повествовании безымянные волонтеры.

Обращает на себя внимание библиографическое описание жанра книги. В анонсе «Дом» позиционируется как сочетающий «элементы рэалізму і магічнага рэалізму», однако ни того, ни другого на лощеных страницах с сотней изображений дома в разные поры года, я не нашла. Вместо них в замке из цитат обнаружилось то, о чем справедливо отметили в своих рецензиях Ганна Янкута и Микола Бугай: сомнительная с точки зрения претензий на историчность героизация прежних владельцев усадьбы и однобокое, романтическое, представление о судьбах некоторых из них, при замалчивании менее «литературных» фактов. Янкута напоминает об жесткой эксплуатации Горватами местного населения, Бугай обращает внимание на сексуальные домогательства Эдварда Горвата, чья интимная связь с 16-летней дочерью садовника подается в книге пунктирно, почти как легкий штрих к портрету усопшего, о котором либо хорошо, либо никак. «Удаленность во времени или пространстве вызывает театрализацию восприятия — а вместе с ней приходит и дегуманизация. На сцене все не по-настоящему, все понарошку,» точно подмечает Микола Бугай. Вот такая ловушка истории. А может, это тоже автофикшн?    

Абсолютно разные дома Трайден и Горвата, на мой взгляд, рассказывают о двух разных взглядах на то, что есть сегодня и какой может быть завтра наш беларускі кут. Писательница заканчивает повесть четким, но при этом не пугающим, реальным, здесь и сейчас. «Завтра ты приедешь в гости. Жаль, снег растаял: лапы у собак будут грязные. Ну, может еще пройдет», — разве это не хайку? За 164 страницы она превратила почту в дом, посадила лилии, отгоревала потерю и отремонтировала свое сердце, изменившись настолько, что соседка не узнала ее, приняв за другую. Горват же, с другой стороны, даже оказавшись физически не в Беларуси, а в Вильнюсе, продолжает жить в параллельной реальности, блукая ці то па пакоям так і не адрамантаваных руін, ці то па ўспамінам па тых руінах, в окружении театра приведений. «Мне ужо не трэба карміць ката, таму я не затрымаюся ў доме і, калі ўзыйдзе сонца, пайду следам за ценямі, каб таксама стаць ценем і кожную ноч вяртацца, вяртацца, вяртацца дадому,» завершает свой лирический родовод Горват-младший. Не хочу показаться грубой, но такой путь назад, в прекрасное далекое никуда, даже на страницах в общем-то литературного произведения, мне кажется тупиковым. Возвращение, несомненно, рано или поздно произойдет, и многие из нас не по своей воле Одиссеи. Однако, лично мне гораздо ближе и честнее думать о возвращении как о доме, который построила Дарья. Возможно, не идеальном, без скульптур, лепнин, фонтанов, немецких гувернанток и цитат на польском над дверными проемами, но собранным своими силами и под свой рост. Я не хочу больше скучать по призракам.   

Берлин, 2025