УЖ онлайн-журнал

Недавно в издательстве «Новое литературное обозрение» вышла книга «Снежные дни сквозь года» — роман о смерти, потере и памяти. Мы побеседовали с писательницей, чтобы больше узнать о книге и работе над ней. 

«Снежные дни сквозь года»

Роман рассказывает о героине, которая приезжает в родной город на похороны своей школьной учительницы литературы. Потрясённая смертью Елены, она забирает её архив — фотографии, письма, записные книжки — и пытается восстановить жизнь почти родного, но в то же время незнакомого человека. В повествование вплетаются фрагменты чужой речи, наблюдения за садом, сменой сезонов, собаками и другими зверями. Авторский взгляд дрейфует между временами, перемещается между настоящим и прошлым в попытке осмыслить и смерть как таковую, и потерю целого человеческого мира, который, несмотря на сохранившиеся свидетельства присутствия, все же остается загадочным и непостижимым. Так возникает многослойный текст о памяти, утрате и связи, возникшей между девочкой и взрослой женщиной, которые, несмотря на разницу в возрасте и положении, смогли найти опору друг в друге.

— «Снежные дни сквозь года» — это книга о смерти, но не только. Как вы сами определяете ее темы? 

— Я бы сказала, что она скорее о потере, чем о смерти. Ведь в смерти близких людей нас волнует не сам феномен смерти как таковой, а то, как она отражается на оставшихся. Мы не знаем, что такое смерть, поскольку это не мы умирали, и все, с чем мы можем попытаться разобраться, — это следы присутствия, контуры изъятия. Память, вступая в отношения с потерей, функционирует по-новому, — и это тоже тема романа. 

— Название «Снежные дни сквозь вода» отсылает к тематическим зимним подборкам, которые делает айфон. Хотели ли вы так показать связь природы и технологий? Или, быть может, противопоставить их? 

— Не совсем так. Название книги действительно повторяет название подборки, но это не попытка столкнуть природу, которая в книге действительно важна, с технологиями. Это способ описать работу памяти, которая тоже зачастую работает по принципу эдакой подборки, ассямбляжа. Всплывают не связанные друг с другом эпизоды, к незначительному стыкуется огромное, к печальному присоединяется смешное.

 — В книге много тонких наблюдений о прошлом. Как вы понимаете воспоминание — как фиксацию или как проживание заново?

— Как фиксацию и застывание, да. Пока воспоминание существует вне слов, оно ближе к первоначальному переживанию. До того, как воспоминание будет зафиксировано в словах, оно еще осознает собственную неточность, расплывчатость, переменчивость. Превращаясь в текст, воспоминание неизбежно теряет все эти характеристики. Из мерцающих деталей раз и навсегда выбирается несколько четких, эпизод обретает начало и конец, выступают акценты, диалоги из далеких и полувоображаемых становятся конкретными.

— Есть ли в тексте моменты, которые вы сознательно оставили недосказанными, чтобы дать читателю пространство?

— Да вообще ничего не нужно досказывать до конца. Лучше останавливаться как можно раньше. Это пространство, ничем не загроможденное, этот воздух — они нужны и читателю, и самому тексту, чтобы он стал жить. Для того, чтобы текст мог стать экосистемой, большим организмом, нужно оставить возможность для произвольных связей, непредусмотренных соединений и сценариев. Текст не должен талдычить читателю одну истину, проезжаться по читательскому опыту катком — он должен просто раскидываться, как лес, и позволять бродить внутри себя.

— Как менялось ваше отношение ко времени в процессе работы над книгой?

— Никак не менялось. Я подошла к этому тексту с определенными представлениями о ходе времени, о том, как с ним работает человеческий опыт и память. И я соединяла историю о конкретных человеческих отношениях с этим, как мне кажется, всеобщим паттерном.

— В книге у главной героини есть отношения, которые показаны вскользь, для того, кажется, чтобы оттенить одиночество Елены и показать различия двух женщин. Основана ли эта линия на личном опыте? 

— Я не комментирую личную жизнь и отношения — ни в связи с литературой, ни вообще. Во-первых, не думаю, что такая информация как-то поможет чтению. Автофикшн, как я его вижу, предполагает осознанный зазор между реальностью и текстом. Это важно держать в уме и когда пишешь, и когда читаешь. Во-вторых, я не блогер, мне не хочется делать из своей жизни контент, зрелище, сериальную арку. Я не хочу, чтобы меня помещали в какую-то категорию, навешивали ярлычок. И я сама себя никуда не помещаю, никак не называю, ни с какими мотивами и событиями в текстах не связываю. В последние годы я сильнее всего ценю уединение и спокойствие.

— Хорошо, вернемся к роману. Книга получилась большая — практически в два раза объемнее предыдущей. Является ли это для вас значимым шагом, декларацией серьезности намерений? 

— Не думаю, что серьезность намерений определяется одним только объемом текста. Я, в общем-то, давно настроена серьезно. Большая и малая формы отличаются не только временем,  затраченным на написание текста, но и  особой логикой, структурой, законами, по которым строится произведение. Я бы не сказала, что написать рассказ — это просто. В рассказе нужно быстро захватить читателя, создать убедительный мир и развернуть в нем события, историю. Здесь нет возможности ходить вокруг да около, создавать динамику, которая опирается на большой объем текста, на отступления и умолчания. В прошлом году я после долгого перерыва написала два рассказа, сейчас тоже работаю над несколькими, и это совершенно не похоже на написание романа.

— Чем еще вы живете, кроме литературы? Занимаетесь ли вы другими творческими проектами? Знаю, что у вас были опыты с кино и фотографией. 

— Нет, насчет кино — это неправда. Такую информацию действительно можно встретить в интернете, но она основана на одном старом интервью, где я не слишком четко высказалась и, честно говоря, попросту по-юному важничала. Речь шла о любительских небольших видео, а не о фильмах. Фильм — это все же строгий термин, который значит определенные вещи: достойный технический уровень продукта, специальные компетенции команды, какое-то взаимодействие со зрителями, прокат, например, или участие в фестивалях. Словом «фильм» нельзя называть любое видео, которое снимаешь, например, с друзьями и кидаешь в соцсети (буквально мой случай). Но тогда был такой пафос: публикуешь десять фоток в «Инстаграме» — и называешь это серией, выкладываешь видео — и тоже хочется как-то громко оценить свое действие. Через некоторое время после публикации того интервью я одумалась, связалась с изданием и пояснила, что была не очень точна в словах, и материал удалили. Так что нет, фильмы я не снимала, скорее, просто был период интереса к видеосфере, который быстро прошел, и мне жаль, что информация, несмотря на удаление первоисточника, распространилась в таком искаженном виде. В будущем у меня нет желания начать заниматься кино. Фотографирую я тоже на любительском уровне просто для себя: снимаю сад, питомцев, окружающую природу. Я серьезно вкладываюсь только в литературу, и это отнимает все мое время. Я могу для развлечения и просто для себя порисовать, склеить что-нибудь, сложить из бумаги — но на этом всё.

— А как же сад? 

— Да, сад тоже отнимает много времени. Поэтому более серьезную работу над текстом я оставляю на холодное время года. Летом же нужно поливать, обрабатывать, подрезать, притенять, пасынковать, рыхлить, полоть — и я делаю все это, а пишу между делом. 

— Есть ли у вас растение мечты? То, что вы хотели бы вырастить в саду? 

— Есть несколько таких. Это глициния, гибискус и клематисы. Все они у меня уже посажены, но пока не цвели. Гибискус и вовсе еще новичок в саду — я посадила его только в конце лета, так что не знаю, как он выдержит зиму. Все эти растения теплолюбивые и довольно взыскательные, кроме того, глициния цветет только на побегах прошлого года, что вообще экстремально сложно обеспечить при нашей погоде. Еще я люблю гортензии, рододендроны, пионы и розы. Они более привычны для наших широт, но все равно это не самые простые виды. 

— А появились ли у вас какие-то особые деревенские увлечения? Что-то, что вы открыли для себя именно в деревне?

— Скорее, переоткрыла. Я с детства не каталась на велосипеде, а позапрошлым летом решила наконец купить велик, чтобы изучать окрестности деревни. Сначала было страшновато, я несколько раз теряла равновесие, но все довольно быстро вспоминалось. Теперь не понимаю, как это я так долго жила без велосипеда. И главное, зачем.

— Как вам вообще дается деревенский ритм жизни? Легко ли было в него устраиваться после города?

— Мне было легко: я не привязана к специфически городскому времяпрепровождению и не скучаю по нему. Мне больше нравится пить кофе дома, а не в кофейне, и есть, за редким исключением, тоже. Я не люблю шоппинг, прогулки в толпе, шум. Ну и моя деревня не глухая, что тоже влияет на уровень комфорта и удобств. Здесь есть магазин, приезжают автолавки, несколько раз в сутки ходит автобус. В двадцати километрах районный город, где вообще есть все что угодно: и пвз маркетплейсов, и парикмахерские, и шаурма, и пицца. Да и в Минск можно съездить, если что-то.

— А есть ли что-то, по чему вы все же скучаете?

— По выставкам и театру. Но это вопрос не столько переезда, сколько наличия питомцев. Я живу не настолько далеко от Минска, чтобы нельзя было приехать, но животных просто так не оставишь. И по бане с бассейном тоже скучаю!

— Литература и деревенский дом, сад органично соседствуют внутри вашего текста, не подаются как противоречие, не конфликтуют. Хотя здесь, безусловно, есть пространство для культурного столкновения: «чистая» умственная работа и «грязная» физическая, размышление и действие. Что вы об этом думаете?

— Мне не очень интересно мыслить такими оппозициями, но я понимаю, к чему вы ведете. Да, действительно, между работами «за столом» и «на земле» часто проводят границу. Но для меня лично это не ощущается как далекие и несовпадающие друг с другом сферы. Они скорее наслаиваются друг на друга, продолжают друг друга. Мне легче, когда есть возможность переключать внимание, «выходить» из своей головы. Это, во-первых, позволяет чувствовать себя лучше, а во-вторых, позитивно влияет на письмо. Когда что-то делаешь руками, мысли текут иначе, чем когда сидишь за столом и пишешь. И часто именно эта смена регистра помогает разрешить сложный вопрос, выйти из затруднения.

И хочу отметить, что я не какая-то великая садовница и хозяйка. Переезжая в деревню, я вообще ничего не умела: ни косить траву, ни чистить дорожки от снега, ни растить помидоры. Я занимаюсь садом в той степени, в какой умею, и ожидаю от этого занятия удовольствия. Это не та ситуация, когда человек совершает физический труд для обеспечения себя, для выживания. Наверняка у моих бабушки и дедушки, всю жизнь проживших в деревне и зависевших от своего огорода и поля, были совсем другие отношения с работой «за столом» и «на земле». Я нахожусь в ином положении, и осознаю это.

— Работаете ли вы сейчас над чем-либо? 

— Да, несколько рассказов сейчас в процессе, и есть черновики побольше.