В рубрике «Своими словами» мы коротко пересказываем тексты, важные для понимания современного мира, но не переведенные на русский или беларусский языки. Татьяна Калинина прочитала книгу «Грядущий фашизм» Пшемыслава Витковского и рассказывает о специфике современного использования данного термина и нюансах, важных для понимания текущего положения вещей.

Przemysław Witkowski, «Faszyzm, który nadchodzi» / Пшемыслав Витковский, «Грядущий фашизм» (2023)

Книга «Faszyzm, który nadchodzi» вышла в Польше в 2023 году в издательстве Książka i Prasa. Название переводится как «Грядущий фашизм» или «Фашизм, который наступает». Написал её Пшемыслав Витковский — польский поэт, журналист и исследователь из варшавского Коллегиум Цивитас. Ранее у него вышла книга о политической истории польских ромов, а затем труд о том, как идеология работает в тандеме с поп-культурой. Поэтому и фашизм он не только рассматривает в традиционных политических категориях вроде партий и выборов, но и кропотливо анализирует его распространение через повседневность, культуру, устройство семьи и, конечно, нарративы, которые транслирует церковь.

Для того, чтобы понять, почему книга вышла именно сейчас, важно ориентироваться в политическом контексте Польши последнего десятилетия. С 2015 по 2023 год страной правила национал-консервативная партия «Право и справедливость». При ней Польша почти полностью запретила аборты, десятки городов и районов объявили себя «зонами, свободными от ЛГБТ», государственное телевидение годами воевало с «гендерной идеологией», а католический костёл стал ближайшим союзником власти. Витковский работал над книгой на излёте этого правления и пытался понять, куда дальше движется польский правый радикализм.

«Грядущий фашизм» — это сборник из четырнадцати интервью с разными экспертами. Витковский расспрашивает о фашизме историков, социологов, киноведов, психотерапевтов, литературных критиков и исследовательниц истории ромов. Его особенно занимает вопрос о том, как происходит этот сдвиг в мировоззрении людей: сегодня ты видишь приветливого и вежливого соседа, а уже завтра он разбивает о стену голову чужого двухлетнего ребенка и искренне верит, что тем самым спасает цивилизацию и свою культуру от смертельной заразы. Витковского волнует, как мы можем заранее распознать признаки фашизма, чтобы вовремя остановить радикализацию общества.

Сборник полон размышлений о причинах зарождения фашизма, способах его распространения, онтологических и экзистенциальных, а также ценностных основаниях этой идеологии как в историческом, так и современном контекстах. Задача представить все слои этого анализа в одном небольшом тексте амбициозна и едва ли выполнима, поэтому я решила сосредоточиться на нескольких идеях книги, которые кажутся мне особенно важными в контексте рефлексии современных политических процессов.

Что такое фашизм и чем он стал сегодня?

Вы наверняка замечали, в последнее время в публичном дискурсе мы все чаще слышим о том, как самые разные явления в обществе называют фашизмом. Так и британский историк Роджер Гриффин, интервью с которым открывает сборник, перечисляет добрый десяток тех, кого сегодня зовут фашистами. Там и начальник, который не отпускает сотрудников на продолжительный обед, и даже мамы, отбирающие у подростков приставку. Гриффин считает, что такое вольное использование термина приводит к его девальвации, и в результате нам все сложнее разобрать, что именно стоит за этим словом. Думаю, это очень актуальное наблюдение для наших общественных и политических дискуссий.

Историк предлагает рабочее определение, которое сам называет «фашистским минимумом». Фашизм для него — это «палингенетический ультранационализм» (политологический термин, предложенный Гриффином для описания идеологического ядра фашизма — прим. ред.). Простыми словами, это вера в то, что нацию необходимо очистить от «декаданса» в лице либерализма, индивидуализма, космополитизма и морального разложения. Сделать это нужно для того, чтобы прийти к возрождению нации и обновленному устройству ее политической и нравственной жизни. Гриффин отмечает, что фашисты были настоящими революционерами, потому что хотели до основания снести существующий либеральный строй и открыть новую эпоху с обновленным типом человека.

Именно этими идеями руководствовались современные террористы вроде Брейвика или крайстчёрчского стрелка (Брентон Таррант — австралийский террорист, совершивший массовые убийства в мечетях Аль-Нур и Линвуд в Крайстчёрче, Новая Зеландия — прим. ред.), как следует из их манифестов. Многие расстроятся, но в понимании Гриффина Трамп или Путин под определение фашизма не подпадают, так как им нечего предложить в качестве революционного проекта обновленной нации. Их лозунги больше напоминают банальную правую ностальгию, плач по идеализированным ушедшим временам.

Гриффин приводит данные, согласно которым в 2016 году за Брексит проголосовали 52% британцев, но лишь крошечная их часть мечтала о расово чистой империи —  большинство все-таки тосковало по утраченному суверенитету. Поэтому, считает Гриффин, называть фашизмом любую правую вакханалию значит «затупить скальпель» и бессмысленно множить ненависть, которой, кажется, и без того достаточно. 

Постфашизм без коричневых рубашек

Далее в книге мы найдем мысли итальянского историка Энцо Траверсо, который вводит понятие «постфашизма» для движений, уходящих корнями в фашизм, но успевших адаптироваться под современные реалии.

Он справедливо приводит в пример Марин Ле Пен — лидерку французского «Национального объединения», бывшего «Национального фронта». Партию основал её отец, открытый антисемит и поклонник режима Виши. Марин Ле Пен годами пыталась отмыть свою репутацию от свастики и расистских скандалов, чтобы партия выглядела более респектабельной и могла участвовать в выборах. Сегодня она выстраивает образ обычного правого политика, за которого «не стыдно проголосовать». Это и есть постфашизм по Траверсо.

Классический фашизм был мощным и невероятно вдохновляющим многих движением, потому что он был устремлён в будущее и жаждал «нового человека». Сегодняшние крайне правые товарищи по Траверсо — и здесь он вторит Гриффину, — утратили утопию и предлагают взамен культурный пессимизм и тоску по прошлому. На практике это означает, например, возврат национальной валюты вместо евро, закрытие границ и усиление роли христианской религии.

Еще один исследователь, представленный в сборнике, венгерский марксист Гаспар Миклош Тамаш говорит о том, что сердцевина фашизма — это враждебность к идее всеобщего, равного гражданства. Классический фашизм буквально убивал людей, паковал их как скот в товарные вагоны и вёз в лагеря. Новому же фашизму, говорит Тамаш, убивать не нужно. Ему достаточно поделить человечество на две части: на граждан богатых стран, у которых есть права, сильный паспорт и защита государства, и на всех остальных, то есть мигрантов, беженцев и других «неудобных людей», с которыми можно обращаться как угодно. Их даже не обязательно физически уничтожать. Можно просто не пустить этих людей в страну, не выдать им визу, развернуть лодку у берега или просто оставить за забором. И вот уже такие знакомые нам лагеря для беженцев, депортации и колючая проволока на границах Евросоюза расцветают пышным этатистским цветом. Это такой специфический продукт обычной миграционной политики, с которым прекрасно соседствует рыночная демократия — в лучших традициях неолиберализма.

Так Чехия, Польша и Венгрия, по данным, которые приводит исследователь, лидируют в европейских рейтингах ксенофобии. На президентских выборах в Австрии за крайне правого Норберта Хофера отдали свои голоса около 90% промышле нных рабочих, то есть в этом случае классовая солидарность предсказуемо уступила место расовой. Людей рома он называет европейским “homo sacer” — людьми вне закона, которых гонят отовсюду, они в принципе лишены политических, социальных и юридических прав.

Чёртовски жёсткая бинарность

Философка и феминистская культурная теоритикесса Эва Маевская много лет изучает фашистский антифеминизм и утверждает, что в фашистской картине мира историю творят мужчины, в то время как женщины рожают, готовят, стирают и ублажают воина, который вернулся домой, чтобы теперь «захватить» и свою постель. Женщину в фашизме лишают политической субъектности как таковой, её попросту вышвыривают из пространства публичной политики, а значит, и принятия решений. 

В интервью Витковский и Маевская в том числе обсуждают «Мужские фантазии» — исследование писем и дневников фашистских солдат Клауса Тевеляйта. При всей значимости и глубине этой работы Маевская отмечает, что книга не лишена пресловутой бинарности, которая пронизывает всю западноевропейскую культуру. Эта бинарность в оптике автора наложилась и на категоризацию женщин. Тевеляйт рисует две женские роли: добрая немецкая мать, разумеется, белая и невинная; и злая коммунистка, сексуализированная и потому очень подозрительная для общества. Это все тот же знакомый нам нарратив о деве и ведьме. Маевская заключает: «В работе Тевеляйта нет рассмотрения альтернативных сценариев женственности».

Также философка осторожно высказывается о традиции бинарного знания. Само по себе деление мира надвое её не пугает — она ценит диалектику и в этом смысле называет себя модернисткой. Маевская критикует бинарность особого рода: иерархическую, по умолчанию подразумевающую дисбаланс власти между мужским и женским. Женщина в этой парадигме представляется как существо без разума и собственной субъектности, а значит, и права определять ход истории. На этом дуалистическом коде, говорит Маевская, и держится фашистский антифеминизм, а вместе с ним одержимость фашистов порядком и контролем над телом. Поэтому лучший антифашизм, по Маевской, — это автономная, радостная эротическая жизнь женщин. Гитлер был бы безутешен, узнав, что спустя восемьдесят лет после его вторжения в Польшу, польки занимаются любовью так, как они хотят, отказываясь следовать чьим-либо ожиданиям. 

И ещё одна, на мой взгляд, критически важная мысль Маевской: «Любая политика, основанная на враждебности, — это близорукая политика». Она выступает против любой дегуманизирующей риторики, даже если она антифашистская. Когда антифашисты сами начинают искать врага и прибегать к его расчеловечиванию («уничтожим эту нацистскую мразь»), они делают ровно то, чего добивается фашистская политика. 

Она приводит в пример идеи немецкого правоведа Карла Шмитта. Шмитт считал, что настоящая власть проявляет себя именно в чрезвычайном положении. Подлинный правитель, по Шмитту, — это тот, кто вправе объявить об угрозе и на этот период приостановить действие обычных законов. То есть в исключительные времена у человека, облеченного настоящей властью, есть возможность встать выше закона. Эта власть поддерживает и утверждает себя через образ врага. Ей постоянно нужен «чужой», против которого можно сплотить всех «своих», потому что без этой идеи власть попросту теряет свою силу. У Шмитта таким Чужим были евреи, сегодня на их место приходят негетеронормативные люди, беженцы или женщины. 

Важно отметить, что самих фашистов Маевская не демонизирует. Исследовательница говорит о том, что люди примыкают к фашистам далеко не всегда из-за вселенской злобы — чаще они тоскуют по потерянным связям и хотят заново пересобрать свое сообщество. Крайне правые пользуются ситуацией и отвечают на эту тоску в своем стиле: запугивают людей и стараются привести их жизнь к понятному распорядку, чтобы всё вокруг стало бинарным и жёстко иерархичным. Дома правит pater familias (с лат. «отец семейства» — глава патриархальной семьи. — прим. ред.), в политике — единоличный суверен, а сверху за всем приглядывает заботливый и одновременно жестокий Бог, который скрепляет всю эту конструкцию. Женщине здесь отведено незавидное место: она может лишь подносить кирпичики к идеальному образу родины, о ее автономии речи не идет.

«Пидорасы» как главный враг Отечества

Социолог, философ и публицист Яцек Кохановский в интервью выдвигает тезис, с которым сложно не согласиться: в публичной сфере Польши гомофобия заняла место, которое раньше принадлежало антисемитизму. «Чужак», на которого можно натравить избирателя, теперь имеет квирное лицо. По словам Кохановского, если мы возьмем речи ультраправых политиков об «ЛГБТ-идеологии» или «гендерной идеологии» и заменим ЛГБТ-людей на евреев: «еврейский образ жизни, еврейская идеология и типичное еврейское отсутствие патриотизма», мы заметим, что «они используют чисто фашистскую риторику и задействуют весь крайне правый электорат». 

Кохановский описывает трехслойную структуру этой враждебности. Наверху располагается традиционализм с культом гетеронормативной семьи. Под ним прячется эротическое вытеснение. Кохановский утверждает, что фашистские структуры были предельно гомосоциальными, сплошь мужскими милициями, и эротическое напряжение между «своими» отрицалось там тем настойчивее, чем ярче оно проявлялось. Самый глубокий слой лежит в пространстве шмиттовской идеи врага, который нужен власти по древнему принципу “divide et impera” (разделяй и властвуй). Кохановский вспоминает фантазию Гиммлера о Männerstaat — мужском государстве правящей касты, в котором места нет гомосексуалам. Фашистская семья как истинная ячейка общества нужна лишь для производства новых воинов, любовь в ней не предусматривается, а единственная разрешённая близость между мужчинами — это совместная смерть в бою. Все просто: Танатос вместо Эроса! Как пишет Кохановский: «Единственное проникновение, которое тебе дозволено, —  это штык».

Социолог предлагает нам заглянуть в прошлое, чтобы лучше разобраться в генезисе этих идей. В 1936 году по тайному приказу Гиммлера в Берлине появилось имперское ведомство по борьбе с гомосексуальностью и абортами во главе с эсэсовцем Йозефом Майзингером. К 1940 году они собрали картотеку примерно из 41 000 мужчин, а всего по статье, криминализирующей мужскую гомосексуальность, в нацистской Германии осудили около 50 000 человек, не менее 15 000 из них попали в концлагеря. Кохановский отмечает, что преследование квир-людей не случайно оказалось в руках того же ведомства, которое отвечало за контроль над женскими телами. Национализация женского тела, которая предполагает, что у государства есть право распоряжаться телом женщины, и репрессии в отношении ЛГБТ-персон всегда идут рука об руку. Этот тандем, говорит Кохановский, дожил и до наших дней.

Кохановский объясняет, как польская партия «Право и справедливость» с середины 2000-х превратила «ЛГБТ-идеологию» в главного врага. Сначала правые взяли власть над языком, а затем слились в политическом экстазе с церковью. Феминистка Агнешка Графф ещё в девяностые описала, как «эмбрион» и «плод» вдруг стали «зачатым ребёнком» и «дитем под сердцем». Параллельно церковь, над которой нависла угроза банкротства и потери репутации из-за педофилии священников, делает свой значимый вклад в конструирование образа врага. Церковь обещает уберечь «беззащитных граждан» от этой духовно-нравственной заразы. Ведь так удобно, когда есть кого бояться! Уж точно лучше, чем нести ответственность за себя.

Кому выгоден фашизм?

Вопрос о бенефициарах фашистской идеологии Витковский задаёт почти каждому собеседнику. Так кому всё это выгодно, и как фашизм связан с большими деньгами? Марксисты традиционно говорят о том, что фашизм — это сторожевой пёс капитала, которого буржуазия спускает с цепи, когда боится революции. Гриффин не согласен с такой позицией: если бы любое капиталистическое общество было фашистским, задается вопросом он, зачем ультракапиталистические государства вроде США и Великобритания положили бы сотни тысяч жизней в войне против Гитлера и Муссолини? И почему немецкие нацисты разорили и убили немецких евреев, которые представляли собой одно из самых успешных деловых сообществ страны, почему они игнорировали собственную экономическую выгоду? Не найдя ответа, Гриффин делает вывод о том, что фашистское государство и капиталистическая демократия принадлежат к разным материям.

Другой исследователь, социолог Рафал Панковский, который много лет следит за польскими ультраправыми из объединения «Nigdy Więcej» («Никогда снова»), анализирует классовую базу фашизма. Опорой Гитлера, напоминает он, была не фабричная беднота, а мелкая буржуазия, лавочники и служащие, напуганные тем, что они теряют почву под ногами. Та же среда, утверждает Панковский, кормит крайне правых и сегодня. Опаснее всего, по его словам, момент, когда уличные радикалы в бомберах и респектабельные националисты в костюмах работают вместе. Первые запугивают людей на улице, а вторые параллельно превращают этот страх в голоса избирателей и проходят к власти.

Почему же солидный политический центр раз за разом подаёт им руку? Дело в том, что консерваторы ценят порядок и стабильность, объясняет Панковский, и им кажется, что крайне правые как раз и смогут это гарантировать. Роднит их с фашистами восхищение силой, презрение к слабым и вера в то, что в социальной борьбе должен выживать сильнейший. Ошибку немецких консерваторов, которые в начале тридцатых решили приручить Гитлера и привели его к власти, Панковский считает уроком, который Европа упорно игнорирует.

Наверное, самый прямой и однозначный ответ на вопрос о бенефициарах фашизма дает венгерский марксист Тамаш. За каждым фашизмом, повторяет он, стоит несостоявшаяся революция. Капитал, по Тамашу, всякий раз предпочитает фашизм проекту всеобщего равенства, потому что фашизм трогает чужаков и не трогает собственность. Он вспоминает любопытный исторический сюжет: люди противоположных миров — либеральный экономист Фридрих фон Хайек и философ Мартин Хайдеггер — несмотря на различия в их позициях, вместе утверждали, что Запад должен благодарить Гитлера за спасение Европы от коммунизма. 

Говоря о современности, Тамаш вспоминает: когда распался СССР и левая угроза исчезла, пропал и противовес, который раньше заставлял капитал худо-бедно делиться ресурсами с народом. В этом он видит большой вклад профсоюзов и самой социал-демократической идеологии, благодаря которым рабочим доставались зарплаты, пенсии и другие социальные гарантии. Сегодня этот тормоз совсем исчез, и правящие классы, говорит Тамаш, спокойно делают то, на что не решались даже фашисты. Они режут зарплаты, ставят под удар пенсионную систему, разрушают бесплатную медицину и школы, ограничивают помощь в виде социального жилья. Любопытно, что, по его мнению, фашисты уже выполнили свою главную задачу: не дали состояться европейскому социализму. И в этом смысле они победили, даже несмотря на то, что фактически проиграли войну.

При этом Тамаш не согласен с мейнстримной формулой «фашизм против капитализма». Сами фашисты, замечает он, бывают и ультракапиталистами. Например, Муссолини защищал свободный рынок, военные диктатуры Франко и Салазара напрямую обслуживали интересы крупных собственников. Даже если взглянуть на более свежий кейс — Болсонару в Бразилии, мы увидим, как он отдавал леса Амазонки под пашню агрокорпорациям, активно снимал барьеры в торговле и при этом насаждал культ армии и полиции. 

Получается, фашизм трудно свести только к защите капитализма или, напротив, — к войне с ним. Он паразитирует на любом политическом мироустройстве, где сильный имеет власть над слабым. Социализм, вопреки мейнстримным суждениям, по словам Тамаша, не провалился как политический проект, —  его просто ни разу не пробовали создавать всерьёз. По мнению исследователя, важно не сдаваться и продолжать эти попытки.

Как Витковский видит проблему?

На протяжении всего сборника Витковский пытается показать, что сегодня общество столкнулось с новой опасностью — очень изобретательным и мимикрирующим постфашизмом. Старый фашизм с его партиями-миллионниками и штурмовиками почти вымер, и сейчас явление куда труднее опознать. Еще одна проблема — ползучая делиберализация демократии. Сегодняшние правые популисты играют по правилам этой самой демократии: ходят на выборы, заседают в парламенте, ссылаются на свободу слова и «права человека». Только среди прочих прекрасных и гуманных прав они незаметно протаскивают еще кое-что — право большинства на этнически чистую страну или право не пускать и выдавливать «чужих». А демократия, как мы помним, стоит на идее равных прав для всех. В результате демократическая конструкция ломается изнутри, потому что равенство всех перед законом попросту больше не работает. Согласитесь, это более креативная стратегия, чем открытый штурм государства с танками и повстанцами.

В книге Виктовского можно обнаружить три столпа современного постфашизма: раскол человечества на своих и чужих, национализация женской и квирной телесности и конечно, аффективная навязчивая любовь к «нам», которая оборачивается ненавистью к «ним». В конце сборника автор очень точно описывает эту обновленную идеологию как своеобразную социальную религию здоровых, чистых, подтянутых и относительно обеспеченных людей, которые, конечно, живут в полном согласии с дарвиновской Природой и моралью из призрачных Традиции и Мифа, но при этом невероятно дрожат от ужаса.

Что предлагает Витковский?

Разумеется, волшебной антифашистской таблетки Витковский не предлагает. В книге он открыто заявляет о том, что на протяжении всего исследования лишь пытается найти ответ на вопрос, что такое новый фашизм, как он зарождается и проявляется. По его мнению, нам всем важно уметь распознавать фашистскую болезнь на ранней стадии, чтобы потом никто не смог сказать: «Ой, а я не знал». Именно поэтому и появилась эта книга.

В книге есть еще одна важная мысль. Вся эта постфашистская ультраправая машина прямо сейчас трепещет от страха. За маршами и проповедями, всей этой агрессией и ненавистью на самом деле стоит ужас перед обновленным миром, который перестал жить по прежним таким понятным и фреймирующим правилам. Правые боятся женщин, которые посмели (о, ужас!) оказаться мыслящими субъектами, и квир-людей, предпочитающих жить свои жизни вопреки предрассудкам и ненависти. Вопрос, который Витковский в этом тексте оставляет открытым, простой и очень неприятный: заметим ли мы семя фашизма, пока из него ещё не выросло дерево? Хватит ли нам политической воли и прозорливости, чтобы это остановить? В любом случае, кажется, в одиночку нам не справиться.

Рискну предположить, что для наших читательниц в этих разговорах о фашизме нет ничего исключительно польского. Уверена, каждая сможет найти в этом сборнике идеи, и с которыми охотно согласится, а с которыми страстно поспорит, но, кажется, прочесть эту книгу и остаться равнодушной просто невозможно.